?

Log in

No account? Create an account
Одну и ту же мысль можно выразить по-разному. Попросить можно десятками разных способов. Поблагодарить можно так, что в словах будет звучать благодароность, а можно так, что человек будет чувствовать, что остался вам должен.

Слово – это великая сила.

Сегодня после обеда отдыхали на крыльце. Так, ничего особенного не делали: я чай пила, Соня мне что-то рассказывала, Данила ходил без дела. Правда, Сережа возился с надувным бассейном. После завтра детям в школу, начинается учебный год, поэтому будет не до бассейна. Вот он его и моет, оттирает дно от налета и готови его к сушке.

- Данил, - осенило меня, - иди-ка, предложи папе помощь.
- Хорошо, - Данила с готовностью одевает штиблеты и идет к папе.
- Пап, тебе надо помочь?
- Да я уж почти закончил, Данил – слышу Сережин ответ.

Данила теми же ногами снова идет ко мне. Его совесть чиста, но он не на ту напал.

- Данила, - ласково, и одновременно с хитрой улыбкой обращаюсь к сыну, - помощь так не предлагают. На вопрос «Тебе надо помочь?» вежливый человек, для того, чтобы не напрягать другого, почти всегда ответит: «Нет, спасибо».
- Но папа уже все сделал, - отвечает мне Данила.
- Ты пожалуйста подойди к нему еще раз и скажи так: «Пап, давай я тебе помогу».

Данила на удивление снова пошел. Слышу, он демонстративно спрашивает папу тем же тоном и теми же словами, что и я: «Пап, давай я тебе помогу».

Жду ответ от Сережи. Затаилась, в надежде, что он не подведет.

Сережа не подвел. С готовностью отдал Даниле шланг, которым поливал бассейн и они уже вместе закончили это дело.

Чтобы хорошо сделать дело, нужно вложить в него старание, все умение, но сердце вкладываеть не следует. Сердце нужно оставить для Бога.

Как это?

Помню, Данила родился. Я от счастья и страха за крохотную жизнь себя не помнила. Он шевельнется — я к нему. Он плачет — я вместе с ним. Муж мне тогда сказал:

— Будешь всегда с ним, не сможешь поесть. Не сможешь поесть — не будет молока. Дети плачут. Это их единственный способ заявить о себе. Раз пошла есть — иди и ешь. Пусть плачет.

От этой фразы мир мой пошатнулся, но я пересилила себя. Я постепенно отодвигала этот дикий инстинкт всегда охранять. Со временем перестала пугаться детского плача.

Потом я научилась вместо уборки дома спать, когда выдавались свободные 20 минут… Меня мучила совесть, что я мало делаю по дому, но вместо того, чтобы взять пылесос я одевала тапки, чтобы не чувствовать крошки под ногами и пила чай. Чуть позже, когда была беременной Соней, я научилась не брать Данилу на руки, когда он тянул ко мне ручки и требовал, чтобы я его подняла.

Я научилась отделять себя от детей для себя, для других дел, других людей, своих интересов и снова для детей. Я заставляла себя отдыхать для детей. Делала для них все возможное, но сердце, как я сейчас это понимаю, часть сердца я оставляла для Бога. Я оставляла силы на то, чтобы их хватало на то, чтобы ОЦЕНИТЬ то, что мне было дано свыше и поблагодарить за это.

Сегодня приболела. Ушла с работы. По дороге домой по привычке думала о том, как проведу это время. Дети в школе и будут там еще два часа, никто не знает, что я дома. Если никому не скажу, то никто и не узнает, а значит со спокойной совестью можно делать, что вздумается.

И вот здесь вдруг кто-то внутри тихо сказал «нет». Дети выросли, они больше не требуют всего моего внимания, но они ждут его, моего внимания, времени со мной, когда мы дома и никуда не надо идти.

Наверное, настала пора, когда мне нужно вернуть моим детям то время, которое они мне дали, когда я отводила их в садик и делала дела, отдыхала и приходила в себя. Наверное, сейчас наступило время, когда я не должна отдавать все свое сердце на то, что мне хочется больше всего. Хочется уединения, но ведь дети вырастут и уединения будет больше, чем этого будет хотеться. Сейчас нужно пойти за ними и побыть дома вместе.

И я пошла. Соня не ждала меня так рано, увидела, не поверила глазам и я даже услышала как от радости ее сердце сначала подскочило, потом замерло, а потом пустилось вприпрыжку, вырываясь из груди; прижалось к моему и забилось в одном ритме с ним.

Данила увидел, но отреагировал спокойно. Он уже умеет контролировать эмоции и свою реакцию, но через минутку он расслабился и было видно, что рад безмерно.

Отдохнуть, как я думала у меня получится, не удалось. Данила решил помочь мне с ужином. Остановились на блинах из гречневой муки. Делали вместе, ели тоже. Болезнь и усталось куда-то делись и пришло чувство, что сделала все правильно.

Хватит свистеть!

Каждое утро, когда Данила, Соня и папа высаживаются около садика, их встречает стая какаду. Иногда какаду сидят на земле, иногда на проводах или на деревьях, а часто с диким криком, которые только они умеют делать, они проносятся над головами.

Какаду очень умные птицы и, по-моему, они приметили, что одни и те же персонажи каждое утро появляются в условленном месте. Когда они видят эту троицу, они начинают кричать.

Соня в ответ вытягивает ручку и кричит, что есть силы: «Stop it! I dont like it!» - так, как их учат в садике отвечать на то, что им не нравится, вместо того, чтобы плакать. Получается забавно. Соня хохочет после этого. Какаду заходятся в крике.

Так, однажды утром, когда один из какаду дразнил ее, она вместо привычного «Stop it!» ответила: «Хватит свистеть!»
Мир машин и мобильных телефонов. Скорость 70 километров в час кажется прогулочной. Если надо доехать срочно, то жмешь скорость до 150, если, конечно, позволяют дорожные знаки или отношение к ограничениям. Каждый раз вглядываюсь в тонированные стекла машин, чтобы увидеть кто они, эти супер-люди, которые так уверенно перестраиваются, обгоняют. Кто эти владельцы супер-дорогих машин?

Это те, кого я задеваю в супер-маркете локтями и те, которые извиняются за мою неуклюжесть. Они ходят в сланцах, не заботятся в каких сумках несут продукты и едят на ходу, не стесняясь открыть рот пошире, если туда не влазит японский ролл или американский биг мак.

А сегодня увидела одного на мосту. Длинный металлический мост для машин. Ровно посередине, на узкой пешеходной дорожке стоит мужик. Тот самый, в сланцах, и держит за пузо собаку. Собака маленькая и толстенькая, но очень, видимо, любопытная. Мужик любезно поднял ее и просунул морду под перила, чтобы той лучше было видно, что там творится. Так они и стояли посреди длинного металлического моста и вместе смотрели вниз...

Отдам за них жизнь...

Соня проснулась сегодня. Слышу, шебуршитсяв кроватке. Идем с Данилой вниз. Она слышит нас и кричит.
— Я поснулясь!
— Сонь, — отвечаю я ей, — Мы идем к тебе...

Подхожу. Обнимаю. Соня уже вся в делах. Что-то говорит Даниле...
— Дочь, ты выспалась?
— Дя, висипаля-а-а-сь, — протяжно произносит Соня, убирая ручкой с лица прядь волос.

Все это получается у нее удивительно мило. Она стоит вся растрепаная, еще немного заспанная, в пижамке из звезд, в ворохе одеял и мягких игрушек, пытается быть взрослой. У нее это получается на удивление хорошо и непередаваемо женственно. Я не могу удержаться. Беру ее нежно. Прижимаю и глажу. Целую так, чтобы нацеловаться на всю жизнь. Понимаю, что жизни не хватит. Сажаю на горшочек, жму ее ножки и, как песню, слушаю, как она писает...

Почему мы выстраиваем вокруг нашего истинного я леса из страха, зависти, подозрения и недоверия? Всем известно, что в слабости сила, в откровенности и честности истина, в отсутствии контроля над всем и всеми подлинный  успех.

Не проще ли свалить эти балочные нагромождения и начать светить светом, дарованным каждому из нас?
Вечером представила, что я уже и есть это самое святилище и что единственное, что мне осталось сделать – освободиться от всего внешнего, ненужного. В воображении сразу же возник образ несуразного хлама с какими-то прошлогодними облезшими елочными шарами, сухими иглами, полусгнившими, но прочными нитями, которые переплетались и вились, образую сеть, оплетавшую любую щель, куда можно было бы попытаться заглянуть. Внутри было мое истинное  я. Я не знала, как к нему пробраться. Уснула в тщетных попытках разобраться в себе.

Просыпалась несколько раз. Первый раз от того, что меня убили: пуля попала в плечо и сознание ушло от меня. Второй раз кто-то сильно вдыхал в меня воздух и я ожила. Третий раз проснулась от того, что потеряла ребенка.

Утром не могла понять от чего мне столько всего привиделось за одну ночь. Поняла. Так искупаются грехи. Все наши смертные грехи искупаются великими страданиями и потерями. Чтобы пробраться к храму своего истинного я надо очистить душу. Мне показали, как это делается.

Какова мораль? Нет, не надо умирать, не надо терять любимых, не надо страдать. Мне кажется, что ответ прост. Просто не надо делать то, что мы знаем, делать не нужно. Не надо мелко гадить, когда нам кажется, что никто не видит. Не надо злорадствовать, будучи уверенным, что наши мысли недоступны. Все это копится в сердце, захламляя наш путь к себе. Все это однажды сплетется в огромный ком, распутать который  будет возможно только обрубив все его нити. А нити эти уже вросли в нашу жизнь, в наших любимых, в нас...

Игры мозга...

Когда тяжело, то делаешь все, что надо сделать, и не жалуешься на усталость  и тяжесть. На жалобы нет времени. Нет сил на безделье, но есть силы на спорт, потому что без спорта нет сил на то, чтобы держать желаемый уровень жизни.

Постепенно к такому ритму привыкаешь, приспосабливаешься к обстоятельствам, учишься все делать эффективно и быстро и, как следствие, высвобождается немного свободного времени. К этому тоже привыкаешь и вот тут случается самое интересное.

Когда немного забывается первоначальная тяжесть, то в свободные минуты, которые, казалось бы надо употребить с пользой, начинает казаться, что тебе просто противопоказано напрягаться так как от этой самой постоянной тяжести надорвалось сердце, сосуды не те, молодость ушла и надо себя беречь.

Сегодня я поняла, что это мозг в очередной раз проделывает свои штучки, чтобы взять контроль над разумом. Мозг пытается уговорить разум не растрачивать понапрасну силы, а отдохнуть. Только вот мозг редко когда сам умеет разгоняться после этого отдыха и доводит тело до полной деградации. Я поняла, что когда смертельно неохота бегать или делать то, что надо делать, то это признак лени, а не усталости потому, что когда на самом деле тяжело, то на раздумья, сомнения нет ни сил ни времени. Когда действительно тяжело, то ты просто делаешь то, что надо делать...

На работе...

Сегодня на работе один папаша привел с собой детей: двоих малышей, 3 года мальчик и годовалую девочку. Я поняла, что я не могу даже смотреть на этих малышей. Плюс ко всему, у меня повысилась раздражительность и пропала мотивация. Я постоянно должна была напоминать себе, что это не мои дети, и я не должна заботиться о том, чтобы развлекать их или следить за ними.

Ужасное ощущение, хотя, вцелом все казалось шло как обычно. Удивительно, как эти австралийцы могут работать со своими детьми. Правда, половина отдела не работала, а сидела с детьми. Я не могла делать звонки: боялась, что клиенты услышат неожиданный детский плач. В общем, ни работы, ни отдыха сегодня.

Подходим сегодня к магазинчику с соком. На прилавке, который прямо на уровне рук Данилы, лежат деньги. Две монетки по два доллара. Эти монеты в австралийской валюте очень маленькие, как две монетки размером в десятикопеечные русские. Данила знает, что это деньги и что на них можно что-то купить.

Вижу, что Данила в нерешительности трогает пальчиком монетки, двигает их. Вижу, что он не знает можно ли взять их или же лучше оставить. С одной стороны, он знает ценность денег. С другой – он знает, что чужое брать нельзя. Однако, насторожило меня больше то, что я сама готова была взять эти деньги. Если бы не было рядом детей, то я точно знаю, что я бы их взяла. Вид «свободных денег»  и уверенность в том, что то при детях брать деньги нельзя, вызвало во мне такую бурю чувств, что от избытка эмоций я готова была захохотать: сдержалась, но задумалась...

Говорят, что даже если мы учим детей правильным вещам, но сами страдаем от пороков, то дети копируют пороки, и редко когда следуют тому, что мы им говорим...

Научить делиться...

Соня с Данилой сегодня снова нашли мяч. Как только Данила принес его в зал, так Соне сразу же стал нужен этот мяч. Вижу, что снова придется управлять всем процессом.

- Соня, подожди немного. Сначала поиграет Данила, а потом ты, - пытаюсь удержать Соню от слез. Соня стоит, обиженно тычет пальчиком в мяч, хочет его очень.

- Не-е-ет! – уже угрожающе кричит Данила от чего Соня пускается в плач.

- Данила, ты играешь в мяч 2 минуты и отдаешь Соне. – говорю я Даниле, - Соня, ты ждешь две минуты без слез и потом Данила даст тебе мяч.

В это время оба продолжают орать: один не хочет отдавать, вторая требует. Я держу себя, чтобы не сорваться, хотя после долгих лет тренировок я научилась выдерживать этот крик. Как я недавно поняла, только моя выдержка и умение не показывать нетерпение и раздражение помогают унять эту бурю.

- Данила, две минуты прошло, дай пожалуйста мяч Соне.

- Не-е-ет! Не хочу! – пытается протестовать Данила, уходя в другую комнату.

- Соня, - спокойно говорю я Соне, - ты молодец, что перестала кричать и спокойно ждешь, когда Данила даст тебе мяч. – глядя на Соню, участливо говорю я ей. Данила, - продолжаю я говорить с Соней так, чтобы и Данила меня слышал, - не жадный мальчик. Он сейчас принесет тебе мяч.

Из комнаты выруливает Данила и отдает мяч. Соня облегченно и радостно вздыхает. Берет мяч. Я продолжаю объяснять:

- Соня, ты поиграешь в мяч 2 минуты и отдашь его Даниле. Спасибо, Данила, что ты сам спокойно принес мяч и дал поиграть Соне. Ты ведешь себя как старший брат. Молодец.

Когда по мнению Данилы прошло две минуты, он улыбаясь попросил:

- Сонь, дай пожалуйста мяч.

- Не-е-ет! – кричит Соня, пытаясь убежать с мячом, но возвращается, протягивает мяч. Ей так хотелось еще в него поиграть, что когда она его отдала, то горько заплакала.

- Сонечка, - обняла я ее, - ты моя умничка, ты делишься с Данилой. Ты так хочешь поиграть в мяч. Данила сейчас поиграет две минутки и даст его тебе.

Данила уже сам подходит и дает Соне мяч. Соня берет его, но очень скоро возвращает Даниле. Они уже сидят и вместе играют в мяч. Я не верю своим глазам.